Разве в ближайшую к нам эпоху, во время Великой французской революции — точнее, в день взятия Бастилии, — опьяневшие (не телом, но душою) фанатики не вырывали трепещущих, мокрых сердец из грудей аристократов и не пожирали их в безобразной свалке?
И кто отважится пойти против точных утверждений науки?
Разве не признаны и не установлены ею причудливые явления атавизма, хотя причина их и окружена тайной? Разве мы не читали клинические записки Крафта-Эбинга «Psyhopathia s'exualis», показывающие с жестокой, формальной правдой пределы падения человеческой души? И разве мы осмелимся хоть на минуту усомниться в том, что красные комиссары, коммунисты и чрезвычайки охвачены повальным, эпидемическим безумием?
Можно ли после этого сомневаться и в реальности «кубка коммунистов»?
Тому, кто нам лицемерно скажет: «Этого не могло быть», мы твердо ответим:
Этого не могло не быть.
Это можно, это нужно было предвидеть еще в 1917 году, когда впервые обозначился, пока еще в неясных очертаниях, образ грядущего русского бунта — бессмысленного и беспощадного, когда впервые раздался из мохнатых звериных пастей вопль: «Попили нашей кровушки!» Еще тогда, исходя из законов массовой психики, надо было с уверенностью сказать:
— Без сомнения, мы накануне всамделишного, ритуального кровопийства…
Да наконец: разве две строчки, всего лишь семь слов евангельского текста не породили омерзительную скопческую секту?