— Видишь… туман.
Пятые этажи тонули во мгле, которая, точно обвисшее брюхо черной змеи, спускалась в коридор улицы и затаилась и замерла, нависнув, как будто приготовилась кого-то схватить…
Борис тряс меня за руку и говорил с глазами, загоревшимися внезапной злобой:
— Понимаешь ты, что это такое? Понимаешь — это город дышит, это не туман, а дыхание этих камней с дырами. Здесь вонючая сырость прачечных, копоть каменного угля, здесь грех людей, их злоба, ненависть, испарения их матрацев, запах пота и гнилых ртов… Будь ты проклят, анафема, зверь, зверь — ненавижу!
Голос Бориса ломался и звенел. Костлявыми кулаками он тряс в воздухе.
— Успокойся, — говорил я, обнимая его за плечи. — Ну, успокойся, — смотри, ты пугаешь людей.
Борис поперхнулся и закашлялся надолго.
— Смотри, — сказал он, корчась от кашля, и показал мне платок, в который плюнул.
И я увидел на белизне платка большое кровавое пятно.
— Это он меня съел… туман…