— Вот, батюшка, видали синицу? Три миллиона нетронутых денег на текущем счету держит… — сказал Башкирцев, разваливаясь в кресле.
— Ну, что он, как? — с тревожным и униженным лицом нерешительно спросила Башкирцева.
— То есть, что это «как»;? — строго сказал Башкирцев и дал этим понять, что вопрос, который затрагивает жена, чисто домашний, неудобный при посторонних.
— Павел Дмитриевич свой человек, — как бы оправдываясь, робко отозвалась жена.
Башкирцев выпустил из надутых щек воздух и расстегнул еще одну пуговицу жилета.
— Устал я сегодня зверски, — сказал он, подавив судорогу зевоты, и, помолчав, обратился к Дружинину с обычной у него уверенностью и определенностью голосовых интонаций: — Хотел я вас, дружище, попросить вот о чем: съездите, пожалуйста, ну, хоть завтра, в дом предварительного заключения и, если вам позволят увидеться с этой девицей, объясните ей, что это очень неделикатно с ее стороны — людей, которые относились к ней хорошо, принимали участие, таскать по судам. Должна же она это понимать.
Рита, перебиравшая у рояля ноты, бросила тетради, выпрямилась и, опустив вдоль тела руки, как бы приготовилась к чему-то. Она значительно взглянула на Дружинина, но тот сидел в кресле согнувшись и глядел не то в пол, не то себе в колени.
— Я бы это сделал и сам, но вы видите, у меня минуты свободной нет… — добавил Башкирцев, так как Дружинин молчал.
Последний и на это ничего не ответил, а когда заговорил, то в это же время начал что-то говорить и Башкирцев, они столкнулись первыми слогами и замолчали…
— Виноват, что вы хотели сказать? — извинился Башкирцев.