У стола, привинченного к полу железными кошками, в кожаном истрепанном кресле сидела огромная голова, подвязанная салфеткой. Рыканье замолкло, и в вошедших впились два белесых глаза, казавшиеся страшными отсутствием ресниц и бровей. Широкий, прямо разрезанный мокрый рот раздвинулся, обнаруживая желтые, клыковатые, лезшие вперед зубы, голый подбородок блестел слюной. На полу валялись игрушки, сделанные тяжело и прочно.
Рядом с креслом идиота стоял служитель, крепкий парень с осоловевшим, глупо-смущенным лицом. И на нем, и на сиделке, и на всей грязной, поцарапанной, упрощенной обстановке лежал отпечаток какой-то обособленной бесправной, не своей жизни. Казалось, эти нездоровые лица прислуги заражены были безумием и отверженностью, живущими в этой комнате…
— Ну здравствуй, Дима, — утрированно весело заговорила сестра, первой направляясь к брату. — Что ты, ужинаешь?..
— Он немного понимает, — тоном демонстранта сказала она, оборачиваясь к Чудинову, и вслед за этим рыканье наполнило комнату.
Идиот тянулся к сестре, вскрикивая в промежутках между хрюканьем:
— Дай, дай… бба бба… д-а-д-а-й…
— Что он хочет? — тревожно спросила девушка, обращаясь к сиделке.
— Вот как видите… — ответила сиделка, — целый день сладу нет. Сегодня с утра связанный сидит…
— А вы давали то, что я вам оставил?.. — озабоченно спросил домашний врач.
— Да как ему дашь? видите…