Он самодовольно взвинтил свой левый ус вверх и обронил небрежно:
— Чего ж бояться? Раз умирать. За то и деньги получаю.
Клотильду все время мучила ревнивая зависть к подруге, обладавшей таким великолепным любовником. Она смутно подозревала, что в рассказах Леньки много вранья, а между тем у нее было сейчас в руках нечто совсем необыкновенное, чего еще ни у кого не бывало и что сразу заставило бы потускнеть впечатление от Ленькиных подвигов. Она колебалась несколько минут. Какой-то отголосок нежной жалости к Рыбникову еще удерживал ее. Но истерическое стремление блеснуть романтическим случаем взяло верх, и она сказала тихо, глухим голосом:
— А знаешь, Леня, что я тебе хотела сказать? Вот у меня сегодня странный гость.
— Мм? Думаешь, жулик? — спросил снисходительно Ленька.
Генька обиделась.
— Что-о? Это, по-твоему, жулик? Тоже скажешь! Пьяный офицеришка какой-то.
— Нет, ты не говори, — с деловой важностью перебил ее Ленька, — бывают, которые и жулики офицерами переодеваются. Ну, так что ты хотела сказать, Клотильда?
Тогда она рассказала подробно, обнаружив большую, мелочную, чисто женскую наблюдательность, обо всем, что касалось Рыбникова: о том, как его называли генералом Куроки, об его японском лице, об его странной нежности и страстности, об его бреде и, наконец, о том, как он сказал слово «банзай».
— Слушай, ты не врешь? — спросил быстро Ленька, и в его темных глазах зажглись острые искры.