С тех пор в Гамбринусе ничего другого не хотели слушать. Целыми вечерами только и было слышно требование:
— Саша, страдательную! Балаклавскую! Запасную!
Пели и плакали и пили вдвое больше обыкновенного, как, впрочем, пила тогда поголовно вся Россия. Каждый вечер приходил кто-нибудь прощаться, храбрился, ходил петухом, бросал шапку об землю, грозил один разбить всех япошек и кончал страдательной песней со слезами.
Однажды Сашка явился в пивную раньше, чем всегда. Буфетчица, налив ему первую кружку, сказала, по обыкновению:
— Саша, сыграйте, что-нибудь свое…
У него закривились губы и кружка заходила в руке.
— Знаете что, мадам Иванова? — сказал он точно в недоумении. — Ведь меня же в солдаты забирают. На войну.
Мадам Иванова всплеснула руками.
— Да не может быть, Саша! Шутите?
— Нет, — уныло и покорно покачал головой Сашка, — не шучу.