В те времена, когда звезда Гоги Веселова стояла в зените, я избегал его общества.
Но теперь уверенный и спокойный тон его голоса, трезвый и здоровый вид, вежли- вые манеры заставили меня заинтересоваться.
И вот я начал переходить от изумления к изумлению.
При выходе из Летнего сада на набережную Мойки, у Цепного моста, дожидался
Гогу лихач… Так я сначала подумал, когда его окликнул Гога. Наваченный зад в складках, шелковый картуз, огромная борода… Но сейчас же по виду прекрасной рыжей кобылы, по способу кучера держать вожжи и по щегольскому виду новенькой пролетки с изящным низким ходом на резиновых шинах я понял, что упряжка собственная.
Итак, мы проехали на Каменноостровский проспект и остановились у старинных чугунных узорчатых ворот. Внутри двора, отделенного от улицы маленьким искусственным парком с фонтаном и цветником, стоял красивый каменный особняк с цельными зеркальными окнами, с массивными дубовыми дверями, без обычной медной дощечки.
— Ты, Степан, сейчас заедешь и скажешь мистеру Джексону, — приказал Гога, — что в воскресенье будет бежать Марамошка, а Генерала Эч пускай снимут с про- граммы. Ты понял?
И он очень предупредительно помог мне слезть с экипажа.
Повар русской науки был выше всяких похвал. Но еще больше меня поразила сервировка стола. Красный богемский хрусталь с вырезанными в каждой грани цветочками, фарфор старинной фабрики А. Попова, блестящее столовое белье, серебро, цветы в высоких тонких вазах… и все это играет в ярких солнечных лучах.
Очень миловидная женщина в кружевном передничке прислуживала нам, — неторопливая, скромная, лет тридцати — тридцати трех, полногрудая, румяная, черноволосая, красногубая, сладкоглазая, с очаровательным смешком и с ямочками на каждом пухлом пальчике, в простом, но милом черном платье, из выреза которого красиво поднималась сдобная белая шея. Когда мы перешли к кофе и джинджеру, она тоже присела за стол.