Малядой кизак на война пишол,
Малядой баришня под забором валаится,
Анна, айна, ай-на-на-на, ай-на на-на-на.
В заключение он взял на руки Маню Беленькую, завернул ее бортами сюртука и, протянув руку и сделав плачущее лицо, закивал головой, склоненной набок, как это делают черномазые грязные восточные мальчишки, которые шляются по всей России в длинных старых солдатских шинелях, с обнаженной, бронзового цвета грудью, держа за пазухой кашляющую, облезлую обезьянку.
— Ты кто такой? — строго спросила толстая Катя, знавшая и любившая эту шутку.
— Сербиян, барина-а-а, — жалобно простонал в нос актер. — Подари что-нибудь, барина-а-а.
— А как твою обезьянку зовут?
— Матрешка-а-а… Он, барина, голодни-и-ин… он кушай хочи-и-ить.
— А паспорт у тебя есть?
— Ми сербия-а-ан. Дай что-нибудь, барина-а-а… Актер оказался совсем не лишним. Он произвел сразу много шуму и поднял падавшее настроение. И поминутно он кричал зычным голосом: «Кельнер! Шам-панскава-а-а!» — хотя привыкший к его манере Симеон очень мало обращал внимания на эти крики.