— Что, Феофан? — прошептала девочка.
— Да вот, пришел постоять с тобою в углу носом. Обое мы виноваты: и я и ты. Кира глубоко, в несколько раз, вздохнула, как всегда вздыхают дети после слез.
— Мама очень сердитая?
— Нет, ничего. Отошла. Только, вместо субботы, собирается ехать завтра. Девочка просунула ручку под дядин локоть и прижалась к нему.
— Мне жалко тебя, Феофан. Мне тебя очень жалко. Давай в последний раз поговорим по-пуделиному. Ну, смотри, что я написала на стенке?
— Знаю. «Феофан, ты обо мне будешь всегда помнить?»
— Верно. Теперь ты пиши…
— Зачем писать? Ты и так знаешь, что никогда не забуду.
— Ну, будет вам, дети, шушукаться, — послышался сзади спокойный голос Кириной мамы, — Идите на воздух, прогуляйтесь немного. Завтра рано вставать. Так и уехала Кира, славная девочка, буйная голова, доброе сердце, знаток пуделиного языка. Дядя Аркадий очень был огорчен разлукой, но держался крепко, как настоящий мужчина. Только осунулся и побледнел немного.
Спустя некоторое время встретился он на улице с одним своим приятелем. Встречи их в громадном Париже были редки, но радостны для обоих. Как и всегда бывало в этих случаях, зашли они в испанскую бодегу (род маленького трактира) и спросили себе по рюмке хереса. И еще у них было привычное обыкновение: подготовлять друг для друга редкие строки из неисчерпаемого Пушкина, которого они оба любили всей душою. Приятель Мурманова читал торжественным голосом: