— Да, плохое твое дело. Командир батальона ничего не прощает и никогда не забывает. Он воин серьезный.
— Так точно, господин капитан. Серьезнее на свете нет.
— Н-да, плохое ваше дело: и хочется, и колется, и маменька не велит. Вполне понимаю ваше горе…
— Покорно благодарю, господин капитан.
— А главное, — продолжал Дрозд с лицемерным сожалением, — главное, что есть же на свете такие отчаянные сорванцы, неслухи и негодяи, которые в вашем положении, никого не спрашивая и не предупреждая, убегают из лагеря самовольно, пробудут у портного полчаса-час и опрометью бегут назад, в лагерь. Конечно, умные, примерные дети таких противозаконных вещей не делают. Сами подумайте: самовольная отлучка — это же пахнет дисциплинарным преступлением, за это по головке в армии не гладят.
— Так точно, господин капитан.
Оба собеседника замолкают и молчат минуты три-четыре. Вдруг Дрозд загадочно фыркает и презрительно восклицает:
— Ну и бревно же!
— Какое бревно? — с недоумением спрашивает Александров.
— А такое, — равнодушно отвечает Дрозд и медленно отходит от юнкера.