— Брешешь. Разве ж это ружо? Ты бы еще сказал по-деревенски — рушница. То, брат, дома было — ружо, а на дистительной службе оно вже звется по-другому. — И он начинает торжественно и размеренно:
— У нас это зовется просто: малокалиберна, скорострельна, пехотна винтовка, системы Ьердана, номер уторой, со скользящим затвором, образца 18 года… — И, внезапно разъярившись, ефрейтор добавляет:
— Повтори, собачий сын.
Бондаренко скороговоркой повторяет слова начальника.
— Садись, — произносит, несколько успокоившись, ефрейтор. — Теперь скажи мне… — Он обводит глазами всех молодых. — Шевчук!..
Шевчук вскакивает так же прямо и с таким же грохотом, как и Бондаренко.
— Скажи мне, для чего она тебе дана?
Шевчук несколько секунд молчит, потом весь надувается и втягивает в себя шею, отчего делается похожим на озябшего воробья, и, быстро моргая глазами, говорит сиплым, сдавленным фальцетом:
— Что бы я з нее, дяденька, стрелял?
— Брешешь, трясця твоей матери! — сердито перебивает Верещака. — Это ты у себя в деревне зайцев стреляй… Сироштан, для чего она тебе дана?