— Гм! — крякнул Нижерадзе, усмехнувшись.
— Эх, князь! У тебя всегда сальности на уме. Ты же понимаешь, что я не о женщине говорю, а о человеке, не о мясе, а о душе.
— Хорошо, хорошо, душа мой, дальше!
— А дальше то, что я как задумал, так и сделал. Взял ее сегодня от Анны Марковны и привез покамест к себе. А там что бог даст. Научу ее сначала читать, писать, потом открою для нее маленькую кухмистерскую или, скажем, бакалейную лавочку. Думаю, товарищи мне не откажутся помочь. Сердце человеческое, братец мой, князь, всякое сердце в согреве, в тепле нуждается. И вот посмотри: через год, через два я возвращу обществу хорошего, работящего, достойного члена, с девственной душой, открытой для всяких великих возможностей… Ибо она отдавала только тело, а душа ее чиста и невинна.
— Це, це, це, — почмокал языком князь.
— Что это значит, ишак тифлисский?
— А купишь ей швейную машинку?
— Почему именно швейную машинку? Не понимаю.
— Всегда, душа мой, так в романах. Как только герой спас бедное, но погибшее создание, сейчас же он ей заводит швейную машинку.
— Перестань говорить глупости, — сердито отмахнулся от него рукой Лихонин. — Паяц!