— Надо знать, на что она способна, — сказал Симановский. — Ведь делала же она что-нибудь до поступления в дом.
Лихонин с видом безнадежности развел руками.
— Почти что ничего. Чуть-чуть шить, как и всякая крестьянская девчонка. Ведь ей пятнадцати лет не было, когда ее совратил какой-то чиновник. Подмести комнату, постирать, ну, пожалуй, еще сварить щи и кашу. Больше, кажется, ничего.
— Маловато, — сказал Симановский и прищелкнул языком.
— Да к тому же еще и неграмотна.
— Да это и неважно! — горячо вступился Соловьев. Если бы мы имели дело с девушкой интеллигентной, а еще хуже полуинтеллигентной, то из всего, что мы собираемся сделать, вышел бы вздор, мыльный пузырь, а здесь перед нами девственная почва, непочатая целина.
— Гы-ы! — заржал двусмысленно Нижерадзе.
Соловьев, теперь уже не шутя, а с настоящим гневом, накинулся на него:
— Слушай, князь! Каждую святую мысль, каждое благое дело можно опаскудить и опохабить. В этом нет ничего ни умного, ни достойного. Если ты так по-жеребячьи относишься к тому, что мы собираемся сделать, то вот тебе бог, а вот и порог. Иди от нас!
— Да ведь ты сам только что сейчас в номере… — ему возмущенно возразил князь.