простудился, начал глохнуть, голос сдал… все это, конечно, временное и проходящее, но, сами знаете, каковы люди… Конкуренция, завистники…
Теперь доктора посылают на Кавказ, на целебные воды… Как поедешь?…
Вещи, какие были, заложены… Словом…
Словом, Цвет написал ему чек на две тысячи. Но, прощаясь, он на мгновение задержал руку регента и спросил его робким, тихим, почти умоляющим голосом:
— Подождите… Мне изменила память… Подождите минуточку… Ах, черт… — Он усиленно потер лоб. — Никакие могу… Да где же, наконец, мы встречались?
— Помилуйте! Господин Цвет! Да как же это? Я у Знаменья регентовал.
Неужели не помните: Вы же у меня у хоре изволили петь. Первым тенором.
Вспоминаете? Чудесный был у вас голосок… Как это вы прелестно соло выводили «Благослови душе моя» иеромонаха Феофана. Нет? Не вспоминаете?
Точно дальняя искорка среди ночной темноты, сверкнул в голове Цвета обрывок картины: клирос, запах ладана, живые огни тонких восковых свечей, ярко освещенные ноты, шорохи и звуки шевелящейся сзади толпы, тонкое певучее жужжание камертона… Но огонек сверкнул погас, и опять ничего не стало, кроме мрака, пустоты, головной боли и томной, раздражающей, обморочной тоски в сердце.
Цвет закрыл лицо обеими руками и глухо простонал: