— Однако уж десять минут двенадцатого, — сказал я, — Софье Васильевне пора бы сидеть за журналами.
— Вот видите, какой мой ригоризм, — мягко сказала Софья Васильевна.
Я встал и начал раскланиваться; то же сделал и Андрей, продолжая подшучивать над необходимостью со стороны Софьи Васильевны прекратить приятную беседу с нами и обратиться к русским журналам:
— Мы его возьмем с собой, — сказал Андрей, толкая Стульцева. — Это — дрянной журнал — «Пустозвон»[63] (журнал с таким названием находился, несколько времени назад, в Петербурге), — им не стоит заниматься.
— Вы позволите нам когда-нибудь зайти к вам еще? — спросил я.
— Когда-нибудь в свободное время? — добавил Анддрей.
— Можете даже в переводы и штопанье чулок, — с улыбкой, провожая нас, сказала Софья Васильевна.
Когда мы вышли, Стульцев скорчил очень серьезную рожу и, царапаясь ногтями в своей бороденке, что означало затруднительное состояние его интеллекта, сказал брату:
— Я имею с женщиной связь уж другой год, и ты вдруг приходишь…
— Чего приходишь? — спросил Андрей, вероятно, недослышав начала стульцевской фразы.