— Я совсем не пуглива; не знаю, отчего это кажется. Так создана, — с улыбкой ответила она.
— Может быть, детство…
— О нет! — с живостью прервала Софья Васильевна. — Я вовсе не была загнанным ребенком; я пользовалась даже властью над отцом, когда он не бывал пьян. Вот пьяных я… признаться, и теперь очень боюсь…
Во время чая я серьезно заговорил о том, что она должна отказаться от недозволенных начальством затей, так как семейное счастье немыслимо, если одному из супругов будет угрожать опасность…
Софья Васильевна смутилась.
— Знаете, — краснея, сказала она мне, — я бы скорее решилась навсегда расстаться с вами, но не пожертвовала бы своими убеждениями, если б сама уж давно не отказалась от того, что вы называете затеями.
Слова эти она произнесла очень серьезно, даже с оттенком некоторой обидчивости, давая мне понять, что имеет свои убеждения и намерена поступать сообразно им, независимо от моих желаний. Мне это немного не понравилось, но я не сказал ничего.
— Все это случилось очень странно, — говорила Софья Васильевна, разливая чай, — Лиза и Андрей Николаич очень удивятся. Как мы будем жить? — рассмеявшись, воскликнула она, — я никак не могу себя представить в другой комнате и при другой обстановке. Мне даже как-то смешно вообразить два знакомых семейства: ведь, я думаю, Лиза выйдет замуж за Малинина.
— Она его будет держать под башмаком, — сказал я.
— Да, да, да!