Директор остановился в коридоре, как был, в ватном сером пальто, в фуражке с кокардой и галошах.
— Что это значит? Где надзиратель?
— Они-с, верно, вышли, — суетливо сказал сторож, приготовившийся принять директорское пальто.
— Куда вышли?
— Не могу знать-с.
Директор обернулся к куче снега, но там никого уже не было, кроме Оверина, который задумчиво вертел нижнюю пуговицу курточки и дожидался, по-видимому, когда заговорит с ним директор. Но последний не удостоил его своей беседой. «Совсем дурак», — проговорил он, махнув рукой на Оверина, и пошел в столовую, где шум твердящих уроки воспитанников очень напоминал жидовский шабаш.
— Кто натаскал снегу? — спросил он, выдвигая свое брюхо в столовую.
Ответа не было, все твердили свои уроки: с одной стороны слышалось: «Либо волею бысть егда человекам пророчество», с другой «Верхнее течение Волги простирается…», с третьей: «Capra in rupe pascebatur».[25]
— Я с вами разделаюсь! — мотнув головой, сказал директор.
Он вышел. Все в величайшем страхе продолжали твердить уроки. Через минуту он воротился в сопровождении целой толпы старших.