— А! Ты на войнишке дерешься! Хорошо, хорошо! — злорадно сказал Адам Ильич, когда я явился к нему и предъявил билет.
— Я не дрался, — с трудом выговорол я. Слезы душили меня.
— Хорошо, хорошо! Завтра это разберут, — холодно сказал Адам Ильич, выбивая такт ногою. Слова его грозно прозвучали в моих ушах. «Завтра разберут и накажут розгами», — должен бы был сказать Адам Ильич, потому что каждое разбирательство у инспектора кончалось поркой.
Слух о том, что я дрался на войне, уже прошел по всему пансиону.
— Неужели ты дрался на войнишке? — шепотом спросил меня Малинин, давая понять, что я вполне могу довериться его скромности.
— Убирайся к черту, — бесцеремонно ответил я ему.
— Ишь ты какой… Невежа, — обиженно сказал Малинин, решительно не понимавший, почему я сержусь.
Я прошел в столовую, навалился на окно и начал смотреть на темнейшую улицу. Кой-где зажигались ранние огоньки. Шли и ехали спокойные люди, может быть, счастливые, в то время как я смотрел на них, беззащитный в моей горести. Я приложил обе ладони к лицу и тихо заплакал. Беззащитность моего положения и моя слабость более всего оскорбляли меня, и я плакал и захлебывался слезами от горя.
— Он плачет, — тихонько сказал за моей спиной Малинин.
— Ты ничего не понимаешь, — рассеянным тоном сказал Оверин: Он подошел ко мне и дернул меня за руку. — Вы не плачьте.