— Ты конфет хочешь! конфет хочешь! — закричал он, сопровождая каждое свое восклицание ударом кулака в мою невинную голову. Но так как я закричал, он прекратил свое упражнение, яростно крикнув мне: «Брысь на место!» — и повел уже речь к целому классу:
— Я буду вас учить конфетами-кокосами, ананасами! Вы у меня узнаете конфеты!
Федор Митрич продолжал кричать громче и громче. На губы у него выплыла белая слюна, как у всех раздраженных паралитиков, и делала его похожим на бешеную собаку, лающую с пеной у рта.
— Ах вы, щенки! дворяне! Конфетами их учи!
Долго еще кричал он на эту тему. Наконец в совершенном изнеможении упал на стул и замер; слышно было только тяжелое дыхание, да по робкому движению губ можно было заметить, что он еще не совсем успокоился и, может быть, собирается только с силами, чтобы поднять еще сильнейшую бурю. Но звонок помешал ему.
Через несколько дней Иван Капитоныч устроил тоже сцену, очень похожую на эту. Он, по обыкновению, явился вполпьяна, сел на стул и крикнул:
— Ну, читай, какой-нибудь дубина!
— Я — дубина, Иван Капитоныч, позвольте читать, — крикнул Сколков.
Иван Капитоныч взглянул на него и вдруг оскорбился.
— Кто это? — закричал он. — А, это ты! Иди-ка сюда, господин Дубина.