Уже была ночь, когда партизаны проходили через сожжённое Усакино. Чёрные печные трубы, облитые голубым светом луны, скорбно возвышались над пепелищами, как немые свидетели фашистских злодеяний. Макей сказал ехавшему сзади него адъютанту Миценко, чтоб он позвал к нему Павлика Потопейко, Петра Петровича Гарпуна, Федю Демченко, Михася Гулеева и Сашу Прохорова. Потом он приказал остановить отряд.
Сошёл и сам с коня и, радуясь возможности размять ноги, начал ходить по дороге взад и вперёд.
Вскоре подошли вызванные товарищи. Павлик Потопейко, почти мальчик, с румянцем на пухлых щеках, неловко доложил о том, что он явился. Тяжело ступая, вразвалку подошёл грузный коротыш Гарпун. Рыхлое тело его на коротких ножках обвисло, обмякло, обрюзгшее лицо выражало крайнюю степень усталости. У Макея где‑то шевельнулась жалость к этому человеку, но он быстро подавил её.
— Что скажете, товарищ командир?
Голос у Гарпуна глухой, вялый — голос усталого человека. И опять Макей поколебался: «Не отправить ли его обратно? Нет, пусть тянет нашу лямку!» Не любил Макей этого партизана. И не любил не столько за его надменный вид и вечные разговоры о том, как он «фон бароном» разъезжал на «персональной» машине, сколько за его трусость и за тот животный страх, который застыл на его обрюзгшем жёлтом лице с тех пор, как он очутился в партизанах. «Может, правы товарищи, говорящие, что война проверяет дела и дух человеческий?»
— подумал Макей.
— Вы, товарищи, — обратился Макей к стоявшим перед ним людям, — пойдёте в головном походном охранении. Старшим назначаю товарища Гарпуна.
При этих словах Гарпун вздрогнул и отступил шаг назад, словно его собирались ударить.
— При встрече с противником, — продолжал Макей, — открыть огонь, чтоб мы имели возможность принять боевой порядок.
А Гарпун, ничего не слыша, всё пятился и пятился назад. При одной мысли, что он может встретиться лицом к лицу с немцами, его охватил ужас.