— Ясно, товарищ командир!
— План операции жду через час.
Макей вышел. Комиссар остался в штабе. Последнее время он подолгу засиживался здесь, просматривая то донесения разведки, то просто читая какую‑нибудь книгу, чаще всего «Краткий курс истории ВКП(б)». С этой книгой он не расставался. «Это мой хлеб», — обычно говорил он, отвечая на шутки. И сейчас он сел за историю партии, стараясь найти в ней разрешение волновавшего его вопроса: как лучше поставить массово–политическую работу в отряде и среди населения. Читая восьмую главу «Краткого курса истории ВКЩб)», где говорится о первых годах рождения и формирования Красной Армии, он взял карандаш и записал в свою тетрадь: «Коммунисты–комиссары, работавшие тогда в Красной Армии, сыграли решающую роль в деле укрепления армии, в деле её политического просвещения, в деле усиления её боеспособности, её дисциплины».
Институт комиссаров, созданный партией в партизанских отрядах, также, следовательно, должен сыграть решающую роль в деле укрепления партизанских отрядов, усиления их боеспособности и дисциплины. Продумывая эти вопросы, Сырцов намечал конкретные мероприятия, направленные на повышение боеспособности партизанского отряда. Вот он поднялся со стула и, подойдя к начальнику штаба, попросил у него махорки:
— Дай‑ка закурю!
Тот удивился, хорошо зная, что комиссар не курит.
— Зубы, брат, ломит, — соврал Сырцов.
Макуличев покачал головой, выражая сомнение в правдивости слов комиссара, но ничего не сказал и только сильнее застучал костяшками счёт. Старый солдат, он много видел на своём веку людей, готовившихся к бою. И все они почти вот так: не то что нервничают, а как‑то чувствуют себя, что называется, «не в своей тарелке». Даже у самых суровых и закалённых вояк появляется склонность к раздумью, желание помечтать, углубиться в мир собственных чувств и воспоминаний. И точно. Закурив, комиссар мечтательно сказал, потирая подбородок:
— Что‑то у нас теперь на матушке–Волге делают? К севу, наверное, с шумом готовятся? А? Как думаете, товарищ Макуличев? — обратился он к писарю, как самому старшему по возрасту человеку, по лицу которого годы и беды провели ни одну глубокую борозду. Писарь откинулся на спинку стула, и улыбка ещё более собрала на его лице складки.
— Был я в действительную на Волге. При царе ещё. Тогда Ульяновск Симбирском назывался. Казармы наши прямо над Волгой стояли. Такая круча! Скажи, как только люди ходят? На Венец тоже, бывало, похаживал. Да… Молодой тогда был, ну, и приударишь за какой-нибудь красоткой. Дела!