— Товарищ комиссар! — обратился Догмарев к Сырцову, когда тот, выйдя из крайней хаты, подошёл к ним. — Чего она меня спеленала? Посадили вот и не пускают.
Комиссар улыбнулся, поняв, чего хочет сибиряк.
— Как самочувствие? — спросил он, пожимая его руку.
— Говорю, хорошо. А Мария Степановна держит. И грудь завязала.
— Лежи, лежи! — прикрикнула на него Мария Степановна и вопросительно посмотрела на комиссара. Сырцов неловко поёжился под этим задумчивым и тёплым взглядом и, пожимая маленькую руку женщины, пропахшую иодом, эфиром и ещё чем‑то специфически медицинским, нарочито весело, сказал:
— А я, знаешь, Маша, здесь остаюсь.
— То есть, как это здесь? — испугалась она.
— Со взводом Тихонравова прикрываем отход.
— Я боюсь за тебя, Вася.
Мария Степановна впервые назвала Сырцова по имени и на ты. Голос её дрогнул, она готова была разрыдаться. Сырцов взял её под руку: она вся дрожала. В больших глазах блеснули слёзы. «Неужели она меня любит?» — спрашивал себя Сырцов, шагая за телегой, на которой бледный, с запекшимися губами лежал раненый. Он заснул и во сне стонал.