— Не горюй, мать! — говорил Макей, обнимая узкие плечи старушки, как всегда покрытые теплой нарядной шалью.
— Да она‑то зачем? Хлопцам куда ни шло, — воевать надо, а ведь она женщина. Ведь дети у ей!
— Вот, к примеру, меня ранят, — сказал Макей.
— Помилуй бог! — вскрикнула старуха.
— На войне, мать, всё может быть. Ну кто мне, скажем, рану перевяжет? Ропатинский?
Адарья Даниловна махнула рукой.
— Какой из Ропатинского, прости господи, фершал. Лучше Марии никто этого не сделает.
— Ну, вот и договорились! — радостно воскликнул (Макей и, обняв старушку, поцеловал её в щёку.
— Ну, бувайте! — сказал он, энергично пожимая Марии Степановне руку и улыбаясь. Он словно переродился за последние минуты. Куда девалась его угрюмость! Глаза озорно блестят, радостная улыбка не сходит с лица.
Все начали прощаться с хозяевами. Сырцов тепло пожал крохотную руку Марии Степановны. Она невольно потупила глаза: ей, видимо, было немного неловко за недавнее проявление слабости.