В дверях стояли дед Петро и Пархомец. Оба улыбались. Даша и Мария Степановна разделись. Броня тоже сбросила с себя шубу, осталась в одном клетчатом платье. Ей было жарко, она разрумянилась и теплая волна какого‑то необъяснимо светлого чувства вдруг подхлынула к ее сердцу. Вспомнилась ей родная семья, вот также собиравшаяся по вечерам у жаркой печки. Луща семячки, мать бывало вела тихую беседу с бабушкой. а отец, насупившись, сидел в очках, читая»газету и ворча себе под нос. Иногда он отрывался от газеты и обращался в сторону женщин:
— Послушай, мать, что только этот проклятый Адольф удумал, Гитлер‑то. Россию хочет захватить! Но не сломить ему Россию, нет! Плохо знает он нас, большевиков!
— Не сломить ему Россию, нет!
Это сказал расходившийся дед Петро. Он воинственно наступал на Пархомца:
— Ты мне скажи, секлетарь, наши, слышь, чужеродцев у Сталинграда шибко теснят?
— Окружение закончили. Вся эта группировка будет уничтожена.
Радостная улыбка осветила лицо старика. Такую же улыбку Пархомец замечал на лицах всех партизан, как только речь заходила о Сталинградском побоище.
— Я так и говорю, — сказал старик, направляясь к выхрду.
— Приходи, деду, ужинать, — пригласила Даша.
— Зачем? У меня своя часть — там и харч мой.