«Этому истукану хоть что, — подумал беззлобно Макей о комиссаре, шагавшем с ним твёрдой, тяжёлой походкой. — Ему, чёрту, скажи: «Мир рухнул» и он, наверное, глазом не моргнёт».
В штабе Макей, раздражаясь все больше и больше, набросился на разведчиков, обвиняя их в том, что они проморгали.
Но разведка тут была ни при чём. Немцы, учтя печальный опыт прошлых блокад, когда они окружали опустевшие леса, решили на этот раз напасть неожиданно. Одним ударом они хотели покончить с Могилёвскими партизанами.
— Вон оно как?! — воскликнул Макей. — Ну, шалишь, не дадимся!
Лицо его приняло сосредоточенно–суровое выражение, которое так любил комиссар Хачтарян. Макей весь подтянулся, собрался, словно пружина, готовая развернуться.
— Готовиться! Через час выступаем.
— Ну что, пришёл в себя? — улыбаясь, спросил комиссар, укладывая в сумку бумаги.
— Я же не могу надолго выходить из себя. Мне же дела надо делать, — с тонкой улыбкой ответил Макей, набивая каким‑то мусором трубочку.
Коноплич, наблюдавший за набиванием трубки Макеем, смущённо сказал:
— Товарищ комбриг, мы вам табаку малость раздобыли.