Среди двух полицаев стоял Лисковец.
На другой день все трое, как изменники Родины, были расстреляны. Лисковец держался удивительно: ни один мускул не дрогнул на его молодом лице. Он не молил о пощаде, а просто сказал, что «запутался».
В один из ярких августовских дней, когда осень слегка уже коснулась лесов своими жёлтыми красками, в тёмной гущаре сидели Пархомец и Даша.
— Последние дни живём в этом краю. Теперь пойдём на Запад, в Польшу. Вроде как‑то и жаль уходить. Д тебе как, Даша?
— Нам везде будет плохо, — с оттенком грусти ответила девушка, — Зачем это?
— Чего зачем?
— Туда зачем идём? Кругом там чужие.
Пархомец закурил. Синий дымок лёгкими завитушками поплыл в воздухе, цепляясь за трепещущие жёлтые листья осины.
Перед самой войной Пархомец жил в Западной Белоруссии, знает поляков: добрый, приветливый народ.
— Неверно это, Дашок, — начал он горячо. — Простой народ Польши любить нас.