Особенно ненавистен ей был начальник полиции тогда, когда терзал жалкого старика–нищего. «И чего он ему дался?» В самом деле, как только появлялся на главной улице этот бедный старик, его обязательно хватал цепной пёс Макарчука — молодой полицай с цыганской физиономией и редкими жёлтыми зубами. Он вталкивал нищего в кабинет начальника, а сам становился у дверей и уже никого не впускал. Макарчук, словно разъярённый зверь, набрасывался на несчастного старика.
— При новом порядке нет и не может быть нищих! Повешу! — вопил Макарчук.
Девушку в это время он выпроваживал в соседнюю комнату. Но и туда доносился этот ужасный голос. Слов, правда, понять уже нельзя было. В кабинете начальника жалобно ныл старик, гремел Макарчук. Потом начальник хрипел и, видимо, накричавшись досыта, притихал. Даже сами полицейские называли его лютым зверем.
— Эх, лютует! Просто страшно! — перешёптывались полицаи. Ведь и им частенько попадало от него.
Мимо наблюдательной девушки не прошёл незамеченным тот факт, что старика всегда арестовывал Володин, полицай с цыганской физиономией. Втолкнув старика в кабинет начальника, он столбом становился у его двери и стоял неподвижно, грозно бросая по сторонам угрожающие и быстрые, как молния, взгляды.
— Чего хлёбало разинул?! — грубо огрызался он на всякого, кто проявлял неумеренный интерес к тому,, что происходит за дверью. — Проваливай дальше!
XIV
— Ух, устал, — говорил Макарчук, усаживаясь в мягкое кресло и вытирая голубым платочком капельки пота со лба.
— А ты не очень кричи, — советовал ему нищий–старик, улыбаясь в чёрную курчавую бородку.
— Нельзя иначе, товарищ Зайцев, — служба. Служба у меня такая собачья.