Но донна Элиза крепко держала конверт и спросила его:
— Синьор синдик, что вы намереваетесь делать с этим, вы действительно объявите номера на римских воротах?
— Да, а как же иначе я могу поступить, синьора? Ведь это последняя воля умершего!
Донна Элиза могла бы рассказать ему, как опасно это завещание; но она раздумала и решила лучше замолвить словечко за слепых.
— Патер Суччи, завещавший свою церковь слепым, ведь тоже человек умерший, — начала она.
— Синьора Антонелли, и вы пришли тоже с этим? — сказал дружески синдик — Это была ошибка, но почему же мне никто не сказал, что церковь святой Лючии принадлежит слепым? Ну, а теперь, когда уж это решено, я не могу взять постановления обратно. Я не могу!
— А как же их права и их письмо, синьор синдик?
— Их права не имеют никакого значения. Они касаются монастыря иезуитов, но ведь таковой уже не существует. И скажите, синьора Антонелли, как будут смотреть на меня, если я уступлю?
— Тогда вас все полюбят за ваше великодушие.
— Синьора, тогда все сочтут меня за человека слабовольного, и на площади перед ратушей каждый день будут собираться жены рабочих и клянчить о чем-нибудь. Надо переждать только один день. Завтра все забудется.