— Дело идет о моей сестре донне Элизе, — сказал он. Она знала вашу мать, синьорина, и горит желанием познакомиться с вами. Она сидит возле собора. Позвольте мне проводить вас к ней.
И без дальнейших разговоров он взял ее под руку и подвел к донне Элизе. И она не сопротивлялась ему. Донна Элиза хотела бы посмотреть, кто может устоять против дона Ферранте.
И тогда донна Элиза встала и пошла навстречу черной синьоре. Она откинула ее вуаль и поцеловала ее в обе щеки.
И какое у нее лицо! Какое лицо! Может быть, она была и не красавица, но у нее были такие глаза, которые говорили, молили и жаловались даже тогда, когда лицо улыбалось. Да, Гаэтано, пожалуй, не стал бы писать или вырезывать с этого лица Мадонну, для этого оно было слишком бледно и худо, но ведь Господь-то уж, наверное, знал, почему Он не дал таких глаз румяному и круглому личику.
Когда донна Элиза поцеловала ее, она положила голову ей на плечо и несколько раз вздрогнула от рыданий. А потом она подняла голову и улыбнулась. И казалось, что эта улыбка говорит: «Ах, так вот каков мир! Как он прекрасен! Дайте мне поглядеть на него и улыбнуться ему! Может ли несчастная взглянуть на него и позволить глядеть на себя? Могу я открыть свое лицо?»
Ах, все это она сказала без слов, одной своей улыбкой! Какое у нее лицо! Какое лицо!
Но тут Гаэтано перебил донну Элизу:
— Где она теперь? — спросил он. — Я тоже должен увидеть ее!
Донна Элиза взглянула в глаза Гаэтано. Они горели словно озаренные пламенем, и на висках его выступила краска.
— Ты еще успеешь увидать ее, — резко сказала она и раскаялась в каждом произнесенном слове.