Прошло три недели.
Донна Микаэла вышла из летнего дворца, отправляясь к утренней мессе; но, прежде чем пойти в собор, она зашла в лавку донны Элизы купить восковую свечу. Было так рано, что она боялась, что лавка еще заперта; но она была отперта, и донна Микаэла радовалась, что она может принести что-нибудь в дар черной Мадонне.
Когда донна Микаэла вошла в лавку, там никого не было; она начала отворять и затворять дверь, чтобы звоном колокольчика вызвать донну Элизу в лавку. Наконец, кто-то вышел, но это была не донна Элиза, а молодой человек.
Этот юноша был Гаэтано, который понаслышке хорошо знал донну Микаэлу. Он так много слышал о ней, что боялся с ней встретиться, и, когда она приходила к донне Элизе, он всегда запирался в своей мастерской. А донна Микаэла знала о нем только то, что он скоро должен был уехать из Диаманте и целые дни вырезывал изображения святых, чтобы донне Элизе было что продавать в то время, пока он будет добывать богатства в Аргентине.
Увидя теперь Гаэтано, она нашла его таким прекрасным, что почти обрадовалась этому. Она чувствовала себя встревоженной, как преследуемое животное, но никакое горе в мире не могло помешать ей испытывать радость, когда она видела что-нибудь прекрасное.
Она спрашивала себя, где она могла видеть его раньше, и вдруг вспомнила, что это лицо она видела в великолепной картинной галерее ее отца в их дворце в Катании. Но там он был не в рабочей блузе; напротив, на нем была бархатная шляпа с длинным развевающимся белым пером и широкий кружевной воротник на бархатной одежде. Картина эта была написана великим художником Ван-Диком.
Донна Микаэла спросила у Гаэтано восковую свечу, и он начал искать ее. И тут случилось что-то странное: Гаэтано, знавший наизусть маленькую лавочку, вдруг оказался в ней совсем чужим. Он искал восковые свечи в ящиках с четками и в коробках с образками. Он ничего не мог найти и в нетерпении опрокидывал ящики и ломал коробки. Всюду царил беспорядок и разрушение, и донна Элиза была бы очень огорчена, если бы в эту минуту вошла в лавку.
Но донна Микаэла с удовольствием глядела, как он отбрасывал со лба густые кудри и как золотистые глаза его искрились, точно желтое вино, пронизанное лучами солнца. Ей служило большим утешением видеть такую красоту.
И донна Микаэла должна была извиниться перед благородным господином, которого написал великий Ван-Дик. Потому что она часто говорила ему:
— Ах, синьор, вы были очень прекрасны, но едва ли вы были так мрачны, бледны и печальны. И у вас не было таких огненных глаз, все это вложил в вас писавший вас художник. — Но, увидя Гаэтано, донна Микаэла нашла, что все это может быть соединено в одном лице и что художнику не пришлось прибавлять что-нибудь от себя. И поэтому она просила извинения у благородного господина.