Она старалась радоваться мысли, что ради нее произошло чудо. Сознание, что она окружена милостью Божией, должно было быть для нее дороже всякого земного счастья и земной любви. И она не хотела, чтобы что-нибудь земное вырвало ее из этого блаженного состояния.
Но, когда она встретила Гаэтано на улице, он едва взглянул на нее, а когда она пришла к донне Элизе, он не протянул ей руки и не сказал с ней ни слова.
Хотя Гаэтано вернулся потому, что ему показалось слишком тяжело уехать без донны Микаэлы, он все-таки решил больше не искушать и не уговаривать ее. Он видел, что ее охраняют святые, и этим самым она стала для него священна, и он едва осмеливался мечтать о ней.
Он хотел жить вблизи нее не для того, чтобы любить ее, но чтобы созерцать ее жизнь, преисполненную святых деяний. Гаэтано страстно ждал чуда, как садовод ждет первой розы весной.
Прошло несколько недель, а Гаэтано не искал сближения с донной Микаэлой, и она начала сомневаться в нем и думать, что он ее никогда не любил. Она говорила себе, что он выманил у нее обещание бежать с ним только для того, чтобы показать, что Мадонна может совершить чудо.
Но, если это так, то она не понимала, зачем же он вернулся и не уехал.
Ее тревожило это, и ей казалось, что она сможет преодолеть свою любовь, когда узнает, любил ли ее Гаэтано. Она вспоминала и обсуждала все случившееся и все больше и больше убеждалась, что он никогда не любил ее.
С такими мыслями сидела донна Микаэла с доном Ферранте и развлекала его. Он долго не поправлялся. У него были две раны, и он встал с постели с совершенно разбитым здоровьем. Он сразу состарился, как-то отупел и сталь таким трусом, что не мог оставаться один. Он больше не спускался в лавку и во всем стал совсем другим человеком.
Его вдруг охватило сильное желание стать знатным и светским человеком. Казалось, что бедный дон Ферранте страдает манией величия.
Донна Микаэла была с ним очень ласкова и целыми часами просиживала и болтала с ним, как с ребенком.