Вернивечер послушался, сел.
— Мы тут, Степа, обсуждали обстановку, — начал Аклеев, — и мы решили…
— Знаю, — прервал его Вернивечер и снова усмехнулся, — я все слышал. Мне — ждать, пока кого-нибудь из вас убьет… А кто останется жив, тот меня на себе потащит к партизанам… Комиссии все ясно.
Стало совсем грустно. Краснофлотцы, насупившись, молчали. Утешать Вернивечера было нечем и не к чему. Он не хуже своих товарищей понимал обстановку. А если бы даже и не понимал, то все равно не допустил бы., чтобы его утешали. Он был для этого слишком самолюбив.
Помолчали. Потом Вернивечер глянул на Аклеева:
— Ой, Никифор, да у тебя же борода плюшевая!
Тогда, в свою очередь, глянул на Аклеева Василий Кутовой и удивился, до чего метко выразился Вернивечер. Щеки и подбородок были у Аклеева покрыты ровной и густой шелковистой щетиной забавного зеленовато-коричневого цвета. Кутовой даже вспомнил по этому случаю игрушечного медвежонка, которого давным-давно покупал Косте ко дню рождения, и должен был согласиться, что верно — щеки у Аклеева стали ни дать ни взять плюшевые.
Аклеев повел ладонью по лицу и, чтобы поддержать разговор, важно заметил:
— Отпускаю бороду. Как адмирал Макаров.
Но разговора не получилось. Сказав по одной фразе, краснофлотцы снова замолкли. Вернивечер сидел, поеживаясь от легкого ветерка. Его знобило.