Вот он махнул рукой, и всё, что было на арене: и Сидорелли, и его помощники, и разнообразный и многочисленный его реквизит, и нарядные, молодцеватые униформисты, – всё это в одно мгновение взвилось вверх и, проделав несколько прощальных кругов над восхищёнными зрителями, тут же растаяло в воздухе.
Тридцать три оркестранта с весёлыми криками вдруг сгрудились в одну кучу, огромным комом скатились со своей площадки на манеж. Этот ком катился по барьеру, постепенно уменьшаясь в своём объёме, пока наконец не достиг величины горошины. Тогда Хоттабыч поднял его, положил себе в правое ухо, и из уха понеслись сильно приглушённые звуки марша.
Затем старик, который еле держался на ногах от возбуждения, как-то по-особому щёлкнул сразу пальцами обеих рук, и все зрители один за другим стали со свистом срываться со своих мест и пропадать где-то далеко под куполом.
И вот наконец в опустевшем цирке остались только три человека – Хоттабыч, устало присевший на барьере арены, и Волька с приятелем, кубарем скатившиеся со своих мест к старику.
– Ну как? – вяло спросил Хоттабыч, с трудом приподнимая голову и глядя на ребят странными, помутившимися глазами. – Это вам не Сидорелли! А?..
– Куда ему до тебя! – отвечал Волька, сердито моргая Жене, который всё порывался попросить о чём-то старика.
– А какие были рукоплескания! – с удовольствием вспоминал Хоттабыч.
– Ещё бы!.. А ты мог бы вернуть всех на прежние места? Это, наверно, очень трудно?
– Нет, не трудно… To-есть для меня, конечно, не трудно, – еле слышно отвечал Хоттабыч.
– А мне почему-то кажется, что тебе это чудо не под силу, – коварно сказал Волька.