* * *

Один этап следственного пути был благополучно пройден, но впереди еще не менее трудная задача — раскрыть убийцу и его возможных соучастников. Какими же приемами, спрашивается, удалось и эту задачу безошибочно решить в 3 дня?

Расследование начало с обстоятельных допросов тех людей, с которыми проживала покойная Лебедева, на предмет выяснения как образа жизни ее и взаимоотношений, так и всех более или менее существенных обстоятельств, предшествовавших смерти ее.

Первая была подвергнута допросу, как жившая в последнее время в одной комнате с Лебедевой, гр-ка Анна Бандейкина. Согласно показания Бандейкиной, квартира, в которой они проживают, была снята и отремонтирована Лебедевой в прошлом году. Лебедева нуждалась, будучи безработной, и нередко из-за безденежья обедала у кого-либо из своих жильцов. Своему сожителю Фирсову она передавала в тюрьму пищу; одновременно ее навещал некий Сергей Байков. В субботу 22 марта Лебедева отнесла передачу в тюрьму, возвратившись домой в 3 часа дня. Затем она около 6 часов вечера ушла из дому, одев на себя пальто Бандейкиной, так как собственного зимнего пальто не имела, и с тех пор более не возвращалась. Когда спустя 4 дня, 26 марта, к ним зашел Сергей Байков, то он нисколько не удивился исчезновению Лебедевой и просил их не заявлять об этом в милицию, убеждая, что взятое Лебедевой пальто Бандейкиной не пропадет, и Лебедева его пришлет. Действительно, на следующий же день, т. е. 27 марта, в их квартиру пришел какой-то мальчик, вручивший сверток с просьбой передать его «Вале», т. е. Шершовой. Когда развернули сверток, то в нем оказалось пальто Бандейкиной, а в кармане последнего записка, писанная Лебедевой, следующего содержания: «Валентина, не ждите меня, я уезжаю, прощайте, Поля». Таким образом, показание Бандейкиной бросило серьезное подозрение на гр. Байкова.

При наличии таких указаний, ничего необычного, конечно, не представляют собой дальнейшие шаги дознания, предпринятые в направлении проверки основательности возникшего подозрения против Байкова. Что здесь можно и должно отметить в качестве выдающегося момента, — это исчерпывающая полнота, с которой упомянутая поверка была осуществлена.

Нелишне, кстати, здесь отметить и один технический, хотя и мелкий, но досадный пробел, с которым приходится встречаться весьма часто. Расследование, допустим, как это мы имеем в данном случае, стремится установить точно, где, у кого, когда, в какие часы, по какому поводу бывал в течение значительного и исчисляемого несколькими днями периода времени подозреваемый. Допрашивается подозреваемый, допрашиваются свидетели, иногда в изрядном числе. Показания их разбросаны и перемежаются с другими актами расследования. Между тем потом все эти показания нужно сопоставить и сделать соответствующие выводы. В целях ясности и четкости выводов и подведения наглядных итогов следовало бы в подобных случаях эти итоги изображать графически в виде сводки или выборки из показаний обвиняемого и свидетелей на отдельном листе. Это значительно бы облегчило последующую ориентировку как суда и прокуратуры, так и самого следователя, при сопоставлении различных касающихся алиби показаний, в которых нужные по данному вопросу сведения часто тонут в море других, к нему никакого отношения не имеющих.

В данном случае проверка объяснений Байкова ослабила возникшее против него подозрение. Обыск результатов не дал, и свидетели подтвердили объяснения Байкова относительно времяпрепровождения в последние дни.

Сам Байков показал, что знает Лебедеву с 1918 года, вскоре же после знакомства он вступил с ней в половую связь, но последнее время будучи уже женатым, бывал у нее лишь как у хорошей знакомой; узнав от подруги Лебедевой о пропаже последней, он действительно заходил к ней в квартиру, но никакого разговора о пальто с Бандейкиной там не вел и ничего по поводу того, что оно было затем принесено мальчиком, — не знает.

Конечно, можно было взять под сомнение правильность и точность показаний свидетелей из числа близких товарищей Байкова; оставались некоторые провалы времени, относительно которых имелись лишь голословные заверения самого Байкова. Личность же его внушала известные подозрения.

Искусство расследования в данном случае проявилось в том, что оно не стало на чрезвычайно опасный и скользкий путь предвзятости и односторонности, и одновременно с проверкой возникшего подозрения против Байкова и вообще версии об убийстве Лебедевой вне ее квартиры, занялось проверкой и другой гипотезы, не совершено ли убийство Лебедевой в самой квартире. Расследование поставило перед собой вопрос: когда и кто последний раз видел Лебедеву живую в доме, где она жила, когда и при каких обстоятельствах и по чьему заявлению произведена выписка ее из домовой книги. Не теряя времени, 31 марта, в то самое время, когда так напряженно производилась поверка возникших подозрений против Байкова, допрашивается и управляющий домом гр-н Воронин, из показаний которого выясняется, что об исчезновении Лебедевой ему было заявлено Бандейкиной и Шершовой 25 марта и вечером того же дня ему и была последними предъявлена находящаяся в деле записка Лебедевой.