Не имея родного отца, преследуемая в семье своей матери и не находя с ее стороны поддержки, а встречая постоянно холод и строгость, семнадцатилетняя Назарова года за два до описанных выше событий решается бежать из семьи матери, из родной деревни и отправиться искать себе «счастья».
В Москве она очутилась без всяких средств к существованию и поступила няней в семейство работницы Шубиной. В сущности в ее положении и эта случайно подвернувшая возможность заработка была счастливой случайностью. И действительно, первые месяцы своей самостоятельной, вне семьи и матери, жизни можно было видеть Назарову веселой, жизнерадостной. Но внезапно в поведении ее хозяйке бросилась в глаза резкая перемена. Пропала жизнерадостность и беззаботность; ее часто заставали в слезах, лицо исхудало, черты ее заострились, под глазами легли темные круги. Шубина догадалась, что здесь замешан Аксенов. И, действительно, неопытная, наивная девушка очутилась в сетях развратного старика, жившего в том же доме в качестве сторожа конторы Госпароходства. Назарову Шубина неоднократно предупреждала против Аксенова, как опасного и грязного развратника. Но Аксенов сумел побороть в душе Назаровой создавшееся против него предубеждение; заманиванием к себе в комнату подарочками, сластями, участливыми расспросами и задушевными разговорами, отеческой стариковской лаской и в то же время воздерживаясь от всего того, что могло бы возбудить подозрение в своих истинных целях, Аксенов постепенно и настойчиво снискивает полное доверие Назаровой. А затем внезапно овладевает ею как женщиной, насилует ее, предварительно напоив. После этого жизнь Назаровой превращается в тяжелый кошмар. Оглушенная случившимся, Назарова совершенно растерялась. Аксенов, между тем, сбрасывает личину добродетельного бескорыстного и участливого друга и показывает себя в своем настоящем виде. Угрозы, площадная похабная ругань, насильственное принуждение к распитию водки, к половым актам в извращенных формах, побои, — Назарова всему этому вынуждена была подчиниться, чувствуя себя совершенно беззащитной, беспомощной, не зная куда и как обратиться за защитой.
Приблизительно по такому же типу, но с некоторыми вариациями сложились отношения Аксенова с Дмитриевой, которая поступила в контору Госпароходства осенью 1924 г., будучи шестнадцатилетней, застенчивой, только выходящей на дорогу жизни девушкой, но в достаточной мере изголодавшейся в виду бедственного положения семьи. Дмитриева, как выросшая в городе, более самостоятельна и более развита, чем Назарова. Аксенову пришлось употребить более длительную и осторожную тактику для того, чтобы Дмитриеву подчинить своей прихоти. Но он все же сумел добиться и тут своей цели. Дмитриева рассказывает дома, что у них на службе есть чудной старик, который балует ее и относится к ней, как к своей внучке. Как-то, когда заболел отец Дмитриевой и лежал в больнице, а у матери не было денег купить ему белого хлеба, Дмитриева должна была отправиться к Аксенову за хлебом.
Лидия Дмитриева упорно отказывалась вечером отправиться к нему на квартиру. Плач и настояния матери все же заставили ее отправиться. На квартире у себя Аксенов начал поить ее и Назарову водкой, затем услал Назарову в контору и пьяную Дмитриеву изнасиловал. Поздно ночью она вернулась домой, бросила матери белый хлеб со словами «жрите» и, зарыдав, упала на кровать. Мать, по ее заверениям, не могла ничего от нее добиться и не поняла, что случилось с дочкой. А Аксенов продолжал свое дело. Овладев ею, он начал с этим еще ребенком поступать, как со всеми многими предыдущими жертвами. Так длительный период времени Аксенов тиранил две молодые жизни Дмитриевой и Назаровой. Две безвольных, недоразвитых девочки безропотно должны были исполнять любое желание развратного старика.
Мы сочли необходимым бегло остановиться на этих подробностях потому, что вся описанная выше картина взаимоотношений действующих лиц разыгравшейся драмы, так же как и характеристика их, дана судом на основании тех материалов, которые были собраны уже на предварительном следствии.
Таким образом, мы видим две совершенно различные оценки одних и тех же материалов, а вместе с тем совершенно различные квалификации преступления, различные выводы о социальной опасности лиц, его совершивших.
Мы не ставим здесь вопроса о том, какая из двух оценок более правильная и жизненная. Преимущество судебной оценки слишком очевидно. Оно отнюдь не основывается на формальном моменте, обязывающем отдавать ex officio, что ли, предпочтение судебному приговору, как ultima ratio по делу. И по своему существу оценка, данная судом, явно превосходит ту, которую дал следователь и в смысле большего соответствия ее обстоятельствам дела, и более глубокого и полного объяснения их.
Превосходство это в данном случае не может быть приписано тем преимуществам, которые до известной степени судебное следствие имеет над предварительным (как гласность, состязательность, непрерывность и большая цельность впечатлений).
Суть в данном казусе заключается в некоторых крутых дефектах, допущенных при оценке, а отчасти даже при собирании доказательственных улик в процессе предварительного следствия.
Во-первых, после сделанного нами сопоставления, особенно бросается в глаза односторонность оценки. С первых же шагов предварительное следствие заметно развертывается в направлении искания подтверждения возникшего сразу и казавшегося бесспорным предположения о корыстных мотивах убийства. Мы здесь имеем не критическую проверку этого первоначального предположения, а именно искание подтверждений таковому.