При его медлительности, у него есть одна чрезвычайная страсть: спорить.
Для того чтобы доказать свою правоту въ спорѣ на тему, что отъ царь-колокола до царь-пушки не триста, а восемьсотъ шаговъ, онъ способенъ взять свой чемоданчикъ, уложиться и, ни слова никому не говоря, поехать въ Москву. Если онъ вернется ночью, то, не смущаясь этимъ, пойдетъ къ давно забывшему этотъ споръ оппоненту, разбудитъ его и торжествующе сообщить:
— А что? Кто былъ правъ?
Таковъ Сандерсъ. Забылъ сказать: его большіе голубые глаза прикрываются громадными вѣками, которые непосѣдливый Крысаковъ называетъ шторами:
— Ну, господа! Нечего ему дрыхнуть! Давайте подымемъ его шторы — пусть посмотритъ въ окошечки. Интересно, гдѣ у него шнурочекъ отъ этихъ шторъ. Вѣроятно, въ ухе. За ухо дернешь — шторы и взовьются кверху.
Крысаковъ очень друженъ съ Сандерсомъ. Иногда остановитъ посреди улицы задумчиваго Сандерса, сниметъ ему котелокъ и, не стѣсняясь прохожихъ, благоговейно поцелуетъ въ начинающее лысеть темя.
— Зачемъ? — хладнокровно осведомится Сандерсъ.
— Инженеръ. Люблю я чивой-то инженеровъ…
Южакинъ.