— Да, да… Староватъ. Но за то онъ и скучноватъ. Онъ и грязноватъ. Онъ и жуликоватъ. Хи-хи!
Въ этомъ смыслѣ я рѣзко разошелся съ Сандерсомъ. Римъ покорилъ мое сердце. Я не могъ думать безъ умиленія о томъ, что каждому встрѣчному камню, каждому обломку колонны — двѣ, три тысячи лѣтъ отъ роду. Тысячелѣтніе памятники стояли скромно на всѣхъ углахъ, въ количествѣ, превышающемъ фонарные столбы въ любомь губернскомъ городѣ.
А всякая вещь, насчитывавшая себѣ пятьсотъ, шестьсотъ лѣтъ, не ставилась ни во что, какъ дѣвченка, замѣшавшаяся въ торжественную процессію взрослыхъ.
Я долго бродилъ съ гидомъ по форуму, среди печальныхъ обломковъ старины, и въ ушахъ моихъ звенѣли диковинныя цифры:
— Двѣ тысячи лѣтъ, двѣ съ половиной! Около трехъ тысячъ лѣтъ…
Итальянскiй нищiй.
Когда мы брели, усталые, по соннымъ отъ жары улицамъ, я остановился около мраморнаго, позеленѣвшаго отъ воды и лѣтъ фонтана и сказалъ:
— О! Вотъ тоже штучка. Я думаю, не изъ новыхъ.
Гидъ пожалъ плечами, сплюнулъ въ струю воды и возразилъ: