Сомнѣваюсь, чтобы подобная сухость со стороны правительства явилась умѣстной по отношенію къ человѣку съ горячей душей и добрымъ сердцемъ, или наоборотъ. Тѣмъ не менѣе, мы очутились черезъ минуту въ… Германіи. Невозможно передать чувство свободы, дерзостной независимости, овладѣвшей нами при переходѣ черезъ эту тонкую, незримую черту: Россія — Германія.
Митя хотѣлъ настоять на проведеніи ясной и отчетливой линіи, но его удалось отговорить. Было не до того. Мы знали, что Германія насъ не выдастъ и хотѣли, оставаясь ногами на ея землѣ, перегнуться черезъ невидимую веревку, чтобы свободно и громко начертать ближайшій планъ спасенія родины.
Мы имѣли почти полтора часа свободнаго времени — слишкомъ много, чтобы покончить съ таможеннымъ осмотромъ.
Боже! И это называютъ осмотромъ!
Что за доброе, милое, ласковое лицо было у человѣка, который насъ спросилъ:
— Табакъ есть? Водка есть?
Мы, непривыкшіе къ подобному обращенію, могли только протянуть ключи, благодарные, безгранично довѣрчивые. Потомъ мы вышли на нѣмецкую платформу, всѣ, за исключеніемъ Мити, отправившагося въ нѣмецкій буфетъ. Возвратившись, онъ холодно сказалъ:
— Прошу имѣть въ виду, господа, что звонковъ здѣсь, какъ у васъ, въ Россіи, не полагается. Здѣсь кричатъ.
Его слова оказались пророческими.
Къ намъ приблизился небольшой полный человѣкъ въ форменной фуражкѣ и звонко крикнулъ.