Въ глазахъ его свѣтилась ласковая укоризна.
Мы проѣзжали черезъ Минскъ.
— Мифасовъ! — сказалъ я, наклоняясь къ нему (онъ, лежа, читалъ книгу). — Ты говорилъ, что Минскъ въ сторонѣ, а между тѣмъ мы его сейчасъ проѣхали.
Онъ скользнулъ по мнѣ взглядомъ, сомкнулъ глаза и захрапѣлъ.
Передъ Нюрнбергомъ онъ долго и подробно разсказывалъ о красотѣ замка Барбороссы и потомъ по, нашей просьбѣ, сообщилъ старинное преданіе о знаменитомъ тысячелѣтнемъ дубѣ, посаженномъ во дворѣ замка графиней Брунгильдой. Притихшіе, очарованные, слушали мы прекрасную легенду о Брунгильдѣ.
Въ одномъ только Мифасовъ, разсказывая это, оказался правъ — онъ, дѣйствительно, разсказывалъ легенду: потому что дерево, какъ выяснилось, посадила не Брунгильда, а Кунигунда — и не дубъ, а липу, которая по, сравненію съ тысячелѣтнимъ дубомъ, была сущей дѣвчонкой.
По этому поводу секретарь саркастически замѣтилъ:
— Намъ не нужно было ѣхать черезъ Минскъ. Тогда-бы все оказалось въ порядкѣ.
Свободное время Мифасовъ распредѣлялъ аккуратно на двѣ половины. Первая — безжалостно ухлопывалась на чистку ногтей, вторая — на боязнь заболеть. Между нами была та разница, что мы любили жизнь, а осторожный Мифасовъ боялся смерти. Каждое утро онъ бралъ зеркало, засматривалъ себѣ въ горло, ошупывалъ тѣло и съ сомнѣніемъ качалъ головой.
— Что? — спрашивалъ его порывистый Крысаковъ. — Еще нѣтъ чахотки? Сибирская язва привилась? Дифтеритъ разыгрывается?