Макреди мучительно напрягает слух. Лицо его искажено и от напряжения, и от потрясения. Он долго не может говорить, когда приходит в артистическую и опускается в кресло около лежащего Диккенса. Наконец он нежно кладет широкую белую старческую руку со вспухшими венами на руку Диккенса, ненатурально потемневшую, и говорит:
— Сцена убийства — сильнее, чем в Макбете, Диккенс…
Они едут дальше — Диккенс и его штат. Дольби трогателен в своих заботах о нем.
Но Дольби все тревожней всматривается в его лицо во время чтений, молчит и о чем-то думает. В один прекрасный день он обнаруживает свой замысел. Они обедают в клифтонской гостинице. Дольби опрокидывает в себя большую рюмку черри-бренди, вытирает усы и говорит:
— Я протестую, сэр, против чтения «Твиста». Это немыслимо. Вы себя убьете.
Вдруг Диккенс вскакивает. Что такое с ним? Должно быть, нервы не совсем в порядке. Он швыряет вилку — бац! — тарелка треснула. И он кричит:
— Дольби! Черт подери вашу осторожность! Она вас погубит!
Дольби немеет от неожиданности. Через. мгновение Диккенс плачет и бросается ему на шею.
— Простите меня, Дольби, дорогой мой, простите!
А когда он читает на следующий день сцену убийства, в зале то и дело раздаются болезненные восклицания. Слишком страшно, эту сцену нельзя вынести. Одна за другой из рядов партера встают леди и нетвердыми шагами — хотя они и опираются на руки клифтонских джентльменов — направляются к выходу.