«Пан маршалок», уже значительно успокоенный, еще раздумывали, как ему поступить, когда вдруг узнал, что неосторожный ротмистр Зыков сам идет на удочку. Иван Тихонович торжествовал: — a что? Я говорил! Как же упустить такой случай? — твердил он Петру Ивановичу. И они вместе стали обсуждать план предстоящей компании.
Прошло несколько дней, во время которых между сторонниками «пана маршалка» шла какая-то подпольная работа: г. Скорлупский, забыв о наборе, бегал с озабоченным видом из дома в дом; судья Иван Тихонович, всегда готовый помочь там, где угнетали невинность и не брезгавший никакими развлечениями, носился со сводом закона по утрам, a вечером ходил в клуб и чутко прислушивался к общественному мнению; старик Гусев и прочие члены опеки были готовы каждую минуту приступить к облаве, по первому знаку. Наконец, все было готово.
— Душенька, — сказал Петр Иванович, входя с возбужденным лицом в комнату жены, — у меня кое-кто собрался, надо бы закусочку… — И, увидев спускающихся с горы исправника и протоиерея, поспешил их встретить в передней, где уже снимал шубу судья Иван Тихонович и стояли члены опеки, не решаясь войти в зал без приглашения.
Усадив гостей, Лупинский немедленно приступил к делу.
— Господа! — начал он, чувствуя себя полководцем в день решительной битвы, — мне передавали, что ротмистр Зыков…
— Да! — представьте себе, подхватил приятным тенором протоиерей, обращаясь к судье и запахивая свою лиловую рясу — представьте себе, публично, без всякого стеснения…
— Слышал, слышал! — с видом сожаления и не давая ему договорить, словно щадя Петра Ивановича, кивал головою Иван Тихонович.
Но священник не понял и продолжал:
— Десять, говорит, человек, перед образом показали, что привезли овес даром… Вот они тоже слышали! — кивнул он на исправника.
— Собственными ушами! — пробасил, тяжело дыша, страдавший одышкой исправник.