— Ну? — произнес посредник, быстро обернувшись и смотря на старшину.
— Я его в холодную, пять дён на хлебе и воде продержал, думал — усмирится, прочувствует, a он вышел, да тут же, подлец, на площади и начал? Опять про ваше высокоблагородие помянул… Тут уж я не мог себя сдержать и, признаться, маленько точно что его помял…
— Так помял, что он до сих пор не может подняться…
Ленивый мужик, ваше высокоблагородие, хотя, с другой стороны, точно, что я от всей души… Да как же можно-с, — говорил старшина с возрастающим негодованием, — когда он осмелился про эдакую, можно сказать, особу…
Петр Иванович даже поморщился: что-то в роде физической брезгливости мгновенно пробежало по его нервному, желчному лицу; но это было всего одна минута. Он тотчас же овладел собою.
— Кого хотят? не слыхал? — переменил он разговор.
— Андрея Качалова, — ответил Кулак шепотом, подходя к столу и наклоняясь.
— Нельзя: под следствием был.
Старшина назвал еще нескольких крестьян.
— Стало кого угодно, только не тебя! — усмехнулся посредник, вытирая носовым платком цепь.