— Пан пулковник! вскричал, сложив руки, доктор, — это же было давно… И что я тут виноват, когда «пани марш…»
— Она это вам говорила? — перебил Зыков сердито.
— Боже брони! Я слышал от Гусева, Гусев от Яроцкого, Яроцкий от Коршуна.
— A Коршун от их кухарки? откуда же больше? — спросил раздражительно Зыков.
— Нет, Коршун от Скорлупскаго, Скорлупский от Веред…
Но тут Зыков расхохотался. — Постойте, батюшка, постойте, ведь, знаете, это выходит, как это там, на первой-то странице: Исаак роди Иакова, Иаков роди Иуду, Иуда роди Зару от Тамары и т. д. Честь имею кланяться, доктор! Мне пора в казарму, там по крайней мере глупостей не услышу!
И, повернувшись к гостю спиной, Зыков стал надевать свои белые перчатки.
Нимало не смущаясь, доктор раскланялся и вышел. Он свое дело сделал…
И сам доктор, и сообщенная им сплетня были, разумеется, чистейшим вздором; но чем этот вздор был ничтожнее и глупее, тем сильнее язвил он дворянское самолюбие ротмистра. Как! Он только что из Петербурга, его перчатки белее снега, он знает наизусть либретто каждой оперы, и вдруг какая-то «пани Пшепендовска» находит… Ротмистр надел пальто и быстро зашагал по грязным, деревянным тротуарам, сердито сгоняя тростью попадающихся ему навстречу свиней. Он отправился вместо казарм к прокурору Шольцу.
Шольц сидел над огромной кипой бумаг, когда явился ротмистр.