Эффект этого глупого фарса превзошел ожидания даже самого Шнабса: Мина Абрамовна вспыхнула, потом побледнела, гости, улыбаясь, смотрели в тарелки, Петр Иванович привскочив, словно его укололи, a Гвоздика, потрепав Шнабса по плечу, весело проговорил: — Э, брат, да ты никак больше выпил, нежели закусил?
В 3-м часу утра гости стали расходиться. Хозяин каждого провожал до дверей и каждому с чувством жал руку.
— Ну, отличился! — говорил Шнабсу Гвоздика, возвращаясь с ним домой.
— Что же, я ничего… меня звали на именины — ну, и угощай… A тo, назовут гостей, да нарежут квадратиками сыру и икры… где это теперь видано? Водки всего один графин…
— Ну, это ты врешь! — строго остановил его Гвоздика, любивший иногда сказать правду, — всего было вдоволь.
— Положим, это я соврал, — беспрекословно согласился Шнабс. — A ведь старшина-то его, Михаил Иванович, поддели — вдруг заговорил он весело. — Поддел, Михаил Иванович…
— Ты почему знаешь? — живо обернулся к нему Гвоздика.
— Да уж знаю, на базаре писаря видел, так сказывал. Преподобный-то отче Петре полагал, что Михей ему расписку возвратит, a тот: «забыл, говорит, ваше благородие, не взыщите!» a участок-то к Кирхману перешел. Поди теперь, дожидайся.
— A ты ловко ее назвал «тетенькой-то», — сказал Гвоздика, довольный новостью.
Шнабс засмеялся. — Я ведь нарочно, чтобы мещанскую спесь-то эту сбить. Вы только, Михаил Иванович, вникните: «пани маршалкова», шлейфы, шиньоны, parle français и вдруг: «тетенька, пожалуйте ручку». Ведь, понимаете, он меня придушить бы готов за этакое нахальство, a тут excusez du peul сам водку подносит, a все потому, что шила в мешке не утаишь. Вот судейша, Анна Гавриловна, думает, что я это спроста, может даже спьяна, a я с умыслом, с заранее обдуманным намерением, как это там говорится у них на суде.