Каково это, Perre? — вскричала она, зная, что он ее поймет.
Пьяный дурак! — ответил коротко Петр Иванович, действительно понимая, на что жена намекала и, в то же время, боясь лишним словом растревожить себя на ночь.
Теперь по всему городу разнесут!.. — с горечью говорила она, вынимая из шиньона шпильки. — Ужасно, ужасно! — повторила она опять слово, которое лучше всего выражало её чувства.
— Полно, душенька, Шнабс гороховый шут и ничего больше.
Она попробовала немножко успокоиться и даже утерла слезы.
— Хорошо, что ни Орловых, ни Шольца не было! — неосторожно прибавил Петр Иванович и сам раскаялся.
Да! но они все-таки узнают и с разными прикрасами! — воскликнула Лупинская с новым порывом досады и, сбросив белокурый шиньон, залилась горькими слезами униженного самолюбия.
— Только этого не доставало! — холодно проговорил, начиная сердиться, «пан маршалок».
Ведь, досаднее всего то, — продолжала она, не замечая его тона, — досаднее всего, что все это надо терпеть, что этих нахалов нельзя заставить молчать…
A глупее всего то, что ты ревешь о таких пустяках! — И встав порывисто с места, Петр Иванович вышел в другую комнату, хлопнув с такою силой дверью, что в шкафу, на плохо пригнанных полках, зазвенели стаканы и рюмки. Мина Абрамовна постояла, еще немного поплакала, потом вынула из кармана ключ и стала медленно раздеваться перед зеркалом.