Когда я с вокзала поспешил к родителям, моей сестры уже не было в живых. Погребение состоялось в пятницу, 8 февраля 1919 г., в 9 ч. утра. Это была самая безнадежная, отчаянная картина, которую только можно было себе представить. Жалкая похоронная колесница была запряжена такими истощенными, худыми конями, из которых один был гнедой, а другой вороной, что при всем трагизме положения нельзя было удержаться от искаженной улыбки. Не было и речи о черной попоне для лошадей. Сопровождающие похоронную колесницу служащие спешили, им предстояло еще перевозить много покойников в этот день, поэтому колесница была пущена такой рысью, что похоронное шествие не могло за нею следовать. Расстояние между колесницей и шествием все росло, и, наконец, можно было видеть ее только издали, направляющуюся скорым ходом к кладбищу, которое находилось уже за московской заставой. Похоронное шествие рассеялось, и только самые близкие на трех санях доехали до кладбища.

Лишь с большим трудом удалось добиться того, чтобы моя сестра была похоронена в тот же день до наступления темноты. Иначе ей пришлось бы лежать до понедельника в покойницкой, так как по субботам и воскресеньям могильщики не работали.

Глава десятая

Самоубийца

Я знал Гуго Т. очень хорошо[9]. Он был младшим братом моего лучшего школьного товарища. Это был скромный, добросовестный, вполне надежный человек; свою деятельность, в качестве конторского служащего, он начал на родине, в Курляндии.

После начала войны все евреи, в апреле 1915 г., должны были по приказу главнокомандующего русской армии, великого князя Николая Николаевича, в 24 часа оставить пределы Курляндии, в то время как их сыновья, солдаты русской армии, умирали за Россию на полях сражения близ лежащего фронта. Тогда и Гуго Т. должен был покинуть родину. При высылке евреев из Курляндии на вокзалах разыгрывались душераздирающие сцены. Высылали всех, мужчин и женщин, стариков и молодых, больных и здоровых. Даже из больниц для умалишенных вытаскивали сумасшедших, подвозили их к поездам и погружали для отправки в неведанную даль. Приказ главнокомандующего выполнялся слово в слово.

Таким образом, Гуго Т. прибыл в Петербург. Как еврей, он не пользовался в Петербурге правом жительства. Во время царского режима все евреи были скучены в так называемой «черте оседлости». К «черте» относились Польша, Литва, Белоруссия и Юг России. Курляндия не относилась к «черте». В Курляндии имели право на жительство всего несколько тысяч еврейских семейств, которые уже долгие годы жили там и из которых целый ряд семейств поселился в этих местах еще до 1795 г., т. е. до присоединения Курляндского герцогства к России. Петербург и Москва, вся центральная Россия, весь север и восток, Кавказ, Центральная Азия, Сибирь и Дальний Восток были для евреев закрыты.

В областях вне «черты оседлости» могли жить только немногие категории привилегированных евреев. К этим избранным относились окончившие университет и прочие высшие учебные заведения, купцы первой гильдии, потомки Николаевских солдат, т. е. тех еврейских солдат, которые в свое время отбыли 25-летнюю воинскую повинность в армии императора Николая I и пр.

По старому закону русский еврей, окончивший императорский университет с дипломом первой степени, имел право держать двух слуг из единоверцев. Этот закон мало-помалу вышел из употребления, так как целью его было дать возможность еврею с высшим образованием, желавшему у себя дома соблюдать строгие предписания еврейского ритуала, держать еврейскую прислугу. На самом же деле еврейские интеллигенты России, почти без исключения, жили вне всякого еврейского религиозного ритуала. Они ели и пили то же, что и русские, работали по субботам и приспособлялись к русским условиям.

Тем не менее на основании этого старого закона Гуго Т. удалось поселиться у своего приятеля, еврейского присяжного поверенного в качестве «слуги» и таким образом, официально получить «право жительства» в Петербурге.