«Что Вы такое говорите, Н. Н. Вас отравил? Как это Вам в голову пришло? Мы же оба постоянно вместе едим!»
Ломоносов вскочил, посмотрел на меня выпученными глазами, поднял на меня кулаки и закричал:
«Как это, и Вы не верите, что этот субъект отравил меня? Вы мне тоже не верите?»
Так как я видел, в каком возбуждении он находился, а мы сидели в обеденное время в переполненном гостями зале ресторана, то я ответил ему в успокаивающем тоне:
«Конечно, если Вы себя так плохо чувствуете, то эта возможность не исключена. Мы сейчас же должны послать за врачом».
Я успокоил его, как только мог, и проводил из обеденного зала в его комнату наверх. Я сейчас же послал за сестрой милосердия, которая принялась за ним ухаживать. Призванный врач установил тяжелое расстройство желудка, однако, без всяких признаков отравления.
Подозрение против Н. Н. было смешной, ни на чем не основанной фантазией. Ломоносов же и впоследствии был твердо убежден в том, что Н. Н. действительно его отравил.
У Ломоносова была привычка давать людям, которые ему были не симпатичны, насмешливые прозвища. Он дал этому банкиру Н. Н. — еще до пресловутого «отравления» — правда, очень остроумное, но в высшей степени злое прозвище, которое получалось из искаженного перевода его настоящего имени на русский язык. Это прозвище было совершенно не литературным, тем не менее Ломоносов дал распоряжение о включении его, как условного слова для обозначения имени банкира, в официальный код, которым мы пользовались для служебных телеграмм.
* * *
По поводу выбора им своих сотрудников, Ломоносов рассказал мне следующий случай: