Красин, которому я вручил рекомендательное письмо, принял меня очень любезно. Обе комнаты, которые он занимал, были неубраны и неуютны. На столах лежали в беспорядке книги, чертежи, папки. На подоконниках стояли стаканы с холодным чаем и тарелки с остатками еды.

На Красине был надет темный кожаный костюм, кожаные штаны и гамаши. Без всяких предисловий, обычных в деловых сношениях в России, Красин сейчас же приступил к сути дела, обсудил в короткой и деловой форме технические и коммерческие вопросы, стоявшие в связи с проектом, обрисовал в общих чертах главную задачу проэкта и поручил моему другу составление в кратчайший срок ясного, по возможности краткого доклада.

Красин произвел на меня и моего друга самое лучшее впечатление. В особенности потому, что он выделялся на тогдашнем московском фоне своей краткою и ясною деловитостью. В то время было известно, что если вы являетесь к какому-нибудь видному советскому сановнику, то вас непременно встретит целый поток фраз и соображений общеполитического характера, которые с непосредственной темой, с деловой целью вашего посещения ничего не имеют общего. Это объясняется вполне естественно тем, что комиссары первых лет русской революции принадлежали большой частью к прежним, нелегально существовавшим в России или находившимся заграницей революционным русским организациям; это были чаще всего профессиональные политики, литераторы или журналисты, которые в единичных случаях имели блестящую теоретическую подготовку, но совершенно не были знакомы с практической хозяйственной деятельностью и никогда не имели случая до революции разрешать административные или организационные задачи на практике. Поэтому в первое время они часто становились жертвами всевозможных составителей проектов в России и заграницей, которые думали найти в советской России плодотворную почву для своих планов.

Поэтому-то так приятно поражала краткая и ясная деловитость Красина. Когда он узнал, кто я такой и что я свободно говорю по немецки, он сказал мне:

«Это прямо несчастье, что Вы не были в Берлине, когда я там несколько месяцев тому назад вел переговоры с германскими промышленными группами. Такие люди нам нужны, а не политические трубачи».

Красин был способный организатор и превосходный работник, человек, который понимал с первого взгляда, что ему хотели сказать, человек, который хотел быть окруженным только способными, умными, работящими и ясно мыслящими людьми; политические же мечтатели ему были органически противны. В разговоре со мной он совершенно откровенно и весьма отрицательно отзывался о том человеческом материале, с которым ему приходится работать. Это был человек с большим темпераментом, своевольный, властный, который не любил долго разъяснять даваемых им предписаний и лишь с трудом выносил мнения, противоположные его собственному.

О моем столкновении с Красиным в Лондоне по поводу заказов на паровозы для советской России я уже писал[13]. В результате отношения между мной и Красиным значительно охладились. Когда я с ним опять встретился в мае 1923 г. в Москве, где он занимал тогда пост комиссара торговли, он принял меня тем не менее спокойно и любезно. Я явился к нему по предложению комиссара финансов Сокольникова, чтобы до заключения первой сделки по продаже платины узнать мнение Красина. Красин очень внимательно выслушал мои доводы и согласился с моим заключением.

Я встречался с ним позднее еще несколько раз, когда он был послом в Париже.

Первый раз я посетил его в декабре 1924 г. в посольском дворце на Rue de Grenelle и беседовал с ним о задачах валютного управления заграницей и о возможности заключения крупных сделок по продаже платины во Франции. Он уже тогда не производил впечатления совершенно здорового человека.

Когда я увидел его во второй раз, 8 марта 1925 г., в Лионе на банкете, который выставочный Комитет устроил в честь Эррио, тогдашнего министра и городского головы Лиона, и Красина, я нашел его очень постаревшим. Мы сидели в советском павильоне более получаса совсем одни в маленькой приемной комнате. У Красина появилась около рта скорбная, усталая, страдальческая складка.