Дубровицкий высказывал при этом только общий взгляд, разделяемый всеми советскими кругами летом 1923 г., а именно, что коммунистический переворот в Германии лишь вопрос дней. Лето 1923 г. было действительно очень тяжелым временем для Германии. Инфляция германской марки и политические затруднения достигли высшей точки. Рурская область была занята, и в средней Германии возникли беспорядки, конечного результата которых нельзя было предвидеть.
Вышеприведенное замечание Дубровицкого в высшей степени типично для него и для его товарищей по ремеслу. Чувство невероятного злорадства и самодовольное сознание своей власти, которые ясно выявлялись в его словах, были движущим фактором целого ряда поступков, без этого необъяснимых.
Дубровицкий пользовался каждым случаем, чтобы хвастать передо мной своей революционной беспощадностью. Помимо того, что он, между прочим, рассказал мне, что из-за какого-то пустяка он в Смоленске выгнал своего тестя из дому и велел его арестовать, он намекнул мне с гордостью о своем личном участии в подавлении Кронштадтского восстания матросов. Он рассказывал мне, с какими трудностями и лишениями Красная Армия достигла Кронштадта со стороны г. Ораниенбаума, лежащего на материке против острова Кронштадта. Солдатам приходилось перебраться через замерзший Финский залив. Лед уже был нетверд, местами таял, так что солдаты должны были брести верстами по ледяной воде, подвергаясь каждую минуту опасности попасть в открытые проруби. Немало людей погибло при этом переходе. Самое ужасное происходило в самом Кронштадте, где восставшие матросы расстреливались массами.
Д. «Я не могу и не должен Вам передавать подробностей, но можете быть уверены, что по сравнению с тем, что происходило в Кронштадте, вся гражданская война, война против белых, весь террор, на который жалуется буржуазия — все это ничто!»
Однажды, в самом начале нашего заграничного путешествия разговор зашел о беспартийных специалистах на советской службе. Дубровицкий заявил, что советское правительство не может обойтись без буржуазных специалистов и готово им много платить, но держать их нужно крепко, на привязи, как цепных собак, так как, мол, никогда не знаешь, чего от них можно ожидать. И между прочим, добавил: «Например, скажем Вы: я знаю, что у Вас блестящие знания и большой коммерческий опыт, но, говоря по правде, я Вам не совсем доверяю».
Л. «Как же это? Несмотря на доверие Сокольникова и Крестинского? Несмотря на то, что Сокольников пригласил меня из заграницы на пост начальника валютного управления? Это во всяком случае весьма лестно!»
Д. «Крестинский Вас уже сколько лет знает, а я Вас знаю только несколько месяцев».
Не без горькой иронии думал я о том, что подобный разговор между начальником и подчиненным может иметь место только при советской системе. Во всяком случае, я предпочитал, чтобы этот молодчик свой недостаток доверия ко мне откровенно высказывал, чем если бы он все это замалчивал.
Во время моего пребывания в Голландии я должен был, между прочим, зондировать вопрос о возможности продажи коронных драгоценностей и коронных регалий.
Я знал, что оценка коронных драгоценностей и регалий была чрезвычайно высока и уже по этой причине они не могли быть проданы. Эти предметы были оценены по их исторической ценности, которая, разумеется, ничего общего не имела с рыночной оценкой. Тем не менее поручение должно было быть выполнено, поэтому я отправился в Амстердам вместе с Дубровицким к г. Т., одному из самых выдающихся и уважаемых местных ювелиров. Едва мы коснулись этого вопроса, как Т. внезапно спросил меня: