Я замолк и предался своим размышлениям. Крестинский также молчал. Было бы бесцельно затевать с тов. Сыромолотовым политический спор о ценности человеческой жизни и об убийстве заложников.

После моего отъезда из России 2 марта 1919 г. я встретился с Крестинским лишь в конце мая 1921 г. Крестинский приехал в Берлин, чтобы посоветоваться относительно своей все усиливающейся близорукости и слабости зрения с выдающимся немецким глазным врачом. Я был с ним несколько раз у врача в Берлине, а затем навещал его в Киссингене, где он лечился в санатории.

Я подробно рассказал Крестинскому обо всем мной пережитом со времени моего отъезда из России, о моем пребывании в Швеции в качестве заместителя главноуполномоченного Русской Железнодорожной Миссии в Стокгольме. Крестинский слушал всегда очень внимательно и интересовался каждой деталью.

Крестинский издавна отличался необыкновенной памятью на цифры и факты, относящиеся, как к политической жизни, так в особенности ко всем событиям из жизни окружающих его людей. Крестинского многие считают живым архивом коммунистической партии. В качестве Генерального Секретаря коммунистической партии он знал биографию каждого сколько-нибудь заметного коммуниста, даже из самой отдаленной губернии.

Гуляя с ним по Киссингену, мы прошли однажды мимо сапожного магазина. Крестинский зашел туда и попросил башмаки для своей двухлетней дочки. В маленьком магазине были башмаки для двухлетних, трех- четырехлетних и детей более старшего возраста. Когда мы вышли, я сказал ему:

«Вас не удивляет, что в маленьком баварском городке, в простом башмачном магазине, через 2½ года по окончании войны можно найти башмаки для детей всякого возраста, а в Москве нет башмаков даже и для взрослых? Не наводит ли это обстоятельство Вас на размышления? Находите ли Вы действительно рациональным совершенное запрещение внутренней частной торговли, даже розничной, которая охватывает только незначительные интересы? Считаете ли Вы необходимым, чтобы детские башмаки, игрушки, масло и колбаса продавались только в лавках государственных организаций?»

Крестинский улыбался и молчал.

Одевался в то время Крестинский очень скромно. Как бывший русский адвокат, Крестинский привык носить в суде фрак, который в прежней России заменял адвокатскую мантию. Во время «военного коммунизма», когда котелок, воротник и обычное гражданское платье вызывали всяческое издевательство, Крестинский, как и многие другие, совершенно изменил свой внешний вид.

Присутствуя на одном политическом собрании, имевшем место в декабре 1919 г. в Москве в зале бывшего Благородного Собрания, я увидел Крестинского за столом в качестве члена президиума в плоском картузе и бесформенном пальто. Во время его пребывания в Берлине, в конце мая 1921 г., я сопровождал Крестинского и комиссара продовольствия Цурюпу в известный магазин готового платья, предназначенный для широкой публики, где они купили себе готовые, дешевые костюмы из простого материала. Когда я им посоветовал купить что-нибудь получше и сделать себе костюмы на заказ, Цурюпа сказал смеясь: «Для Москвы это достаточно хорошо, для Москвы это даже слишком хорошо».

В дальнейшем впрочем Крестинский совершенно отказался от этой непритязательности. Он был, начиная с конца 1921 г. до осени 1930 г. т. е. почти 9 лет, советским послом в Берлине и должен был, как дипломат, так же как и в других отношениях, и в смысле внешнего вида и одежды, подчиниться тем нравам и обычаям, которые господствуют в дипломатических кругах. Крестинский наверное бы от души посмеялся, если бы кто-нибудь поздним летом 1921 г., когда баварская полиция выслала его из пределов Баварии, предсказал ему, что он во фраке, цилиндре и лакированных ботинках, на гладком паркете салона, в обществе, отнюдь не настроенном на коммунистический лад, будет расточать любезности и вести салонные разговоры, а что его жена в качестве doyenne[3] на торжественном приеме будет шествовать под руку с президентом германской республики.